Культура и быт Руси в XIII — первой половине XVI века

Развитие русской культуры этих трёх столетий определили два главных события эпохи: раздробленность страны и ордынское владычество. Раздробленность привела к появлению множества самостоятельных местных центров культуры — у каждого княжества теперь были свои летописцы, свои храмы, свои художественные традиции. А вот нашествие Батыя обернулось настоящей катастрофой: погибли тысячи памятников письменности и иконописи, рухнули храмы и крепости, многие мастера были убиты или угнаны в Орду, а оставшиеся надолго лишились возможности творить. Даже в Новгороде, который ордынцы не разоряли, каменное строительство не велось до конца XIII века.Но культура не погибла. С XIV века началось её медленное возрождение, а после победы на Куликовом поле и особенно после создания единого Российского государства во второй половине XV века страна пережила настоящий духовный и культурный расцвет.

Народная память хранила события прошлого не только в летописях, но и в песнях, былинах, сказках и пословицах. Именно в эти века окончательно сложился киевский былинный цикл о князе Владимире Красное Солнышко, богатыре Илье Муромце и других защитниках земли Русской. Помимо древних сюжетов в былины вплетались и более поздние события — битва на Калке, Куликовская победа, освобождение от ордынского ига. Новгородские былины о Василии Буслаеве и купце Садко воспевали бурную городскую жизнь и далёкие торговые караваны богатого города на Волхове.Само ордынское нашествие породило целый пласт устных сказаний. Детям рассказывали о страшном Дюдюке - враге всех христиан. В основу образа Дюдюка легла память о реальном царевиче Дюдене, разорившем многие русские города. Антигероем песни о тверском восстании 1327 года стал ордынский баскак Щелкан. Песня довольно точно описывает само восстание, хотя и умалчивает о том, что Орда позже жестоко отомстила тверичам. Песня об Авдотье Рязаночке рассказывала, как простая горожанка увела из ордынского плена земляков — «по дальней дороге, через реки широкие, леса дремучие».Даже сказки о Бабе-яге — костяной ноге выросли из смешения двух пластов памяти: древнего языческого культа мёртвых и совсем не сказочных воспоминаний о грозных ордынских чиновниках. Тюркское обращение «бабай-ага», означавшее уважительное «добрый старый человек», со временем превратилось в имя одного из самых страшных персонажей русских сказок.

С середины XIII века в летописях начали появляться целые повести, посвящённые противостоянию с завоевателями. «Повесть о разорении Рязани Батыем» вложила в уста защитников города знаменитые слова: лучше купить себе смерть, чем жить в поганой воле. Похожие настроения пронизывают и сказания о других князьях, погибших в Орде или защищавших родную землю.Особое место среди произведений о борьбе с Ордой занимает Куликовский цикл. «Сказание о Мамаевом побоище» соединило в себе подлинные воспоминания участников сражения и более поздние размышления о значении Куликовской победы. Похожие темы развивает поэма «Задонщина», написанная по образцу древнего «Слова о полку Игореве». Автор «Задонщины» воспевает «похвалу и жалость» храбрым воинам, решившимся на бой. Та же горькая нота слышна и в «Повести о разорении Москвы Тохтамышем», полной описаний неутешного горя разорённого города.Эти произведения отразили важную перемену в отношении к ордынской власти. До эпохи Дмитрия Донского духовенство нередко учило воспринимать беды от Орды как Божью кару за грехи: дескать, Бог не татар любит, а народ за грехи карает. Решительный перелом в этих настроениях произошёл благодаря Сергию Радонежскому, который благословил Дмитрия Донского накануне Куликовской битвы. После победы на Куликовом поле церковь всё чаще вдохновляла людей на сопротивление Орде. Особенно ярко это противостояние проявилось столетие позже, во время Стояния на Угре, когда ростовский архиепископ Вассиа́н прямо призвал Ивана III дать отпор хану Ахмату.

Особым литературным жанром этой эпохи стали жития — сочинения о жизни князей и церковных деятелей, причисленных к лику святых. Ещё в 1260-х годах было написано знаменитое житие Александра Невского: именно благодаря этому тексту прозвище Невский навсегда закрепилось за прославленным князем. Героя жития изображали почти библейским идеалом — лицом подобным Иосифу, силой Самсону, мудростью Соломону.Особой любовью на Руси пользовались жития Се́ргия Ра́донежского и Стефа́на Пермского, написанные и́ноком¹ Троице-Сергиева монастыря Епифа́нием Прему́дрым. Свой стиль, насыщенный эпитетами и метафорами, сам автор называл «плетением словес» — такая витиеватая речь должна была подчеркнуть святость героев повествования.Стефан Пермский, чьей жизни посвящено одно из этих житий, прославился не только проповедью христианства среди коми и пермяков, но и тем, что создал для этих финно-угорских народов собственную азбуку и перевёл на их язык главные богослужебные книги.Известным автором житий был и Пахо́мий Логофе́т — монах из Греции, писавший по строгим, выверенным правилам. Его писания стали образцом для других книжников того времени.¹ Инок - древнерусское название монаха

Во время Батыева нашествия сгорело много древних книг и летописных сводов, но полностью книжная культура не исчезла. Историки предполагают, что уже в конце XIII века была создана Ипа́тьевская летопись, открывавшаяся текстом «Повести временных лет» 1118 года. Летописное дело возобновилось при княжеских, митрополичьих и епископских дворах уже в 1240-х годах — в Ростове Великом и Рязани, а затем во Владимире и Твери.В 1377 году монах Лаврентий составил в Суздальско-Нижегородском княжестве свод, получивший название Лавре́нтьевской летописи. В начале XV века в Москве появилась Троицкая летопись — предполагают, что её автором стал тот же Епифаний Премудрый. Московские летописи последовательно продвигали одну и ту же мысль: московские князья — законные наследники власти князей киевских и владимирских, а значит, имеют право собирать вокруг себя все русские земли.Каждый крупный центр — Тверь, Нижний Новгород, Рязань, Новгород, Псков — вёл собственную летопись. Все они, подобно московским сводам, начинали повествование с «Повести временных лет», подчёркивая тем самым связь с общим древнерусским наследием. При этом тверской летописец, конечно, был убеждён, что именно его город достоин возглавить объединение Руси — так же думали книжники и в других землях.Иван III прекрасно понимал силу летописного слова. Отправляясь в поход на Новгород в 1471 году, он взял с собой дьяка, умевшего читать старые летописи. Дьяк должен был помощью летописей доказывать новгородцам, что их земля по праву принадлежит московскому государю как вотчина его предков, киевских князей.

Не вся русская литература этой эпохи была посвящена войнам и святым подвижникам. Тверской купец Афанасий Никитин оставил путевые записки «Хожение за три моря» о далёких странах Востока. В 1468 году караван Никитина ограбили разбойники возле Астрахани, и купец, пытаясь поправить торговые дела, отправился сначала в Иран, а затем в Индию. Так Афанасий Никитин стал первым русским человеком, побывавшим в Индии. В его записках встречаются арабские и персидские слова и даже мусульманские молитвы. Сам автор настойчиво подчёркивал, что всегда оставался верен православию. «Хожде́ние» прекрасно передаёт привычки и взгляды русского человека XV века, оказавшегося в совершенно чужом для него мире.

Конец XV и начало XVI века стали временем распространения ересей — религиозных течений, чьи последователи критиковали отдельные положения христианской веры. Некоторые еретики отрицали необходимость икон, другие сомневались в божественном происхождении Иисуса Христа. Центрами такого вольнодумства были Новгород и Псков — города, давно поддерживавшие тесные связи с Западной Европой. Самым решительным борцом против еретиков считался новгородский архиепископ Геннадий: под его руководством к 1499 году подготовили первый рукописный свод всех библейских книг на славянском языке.Параллельно с борьбой против ереси среди самих церковнослужителей разгорелся другой спор — о пути развития Русской церкви и обязанностях духовенства. Нестяжа́тели во главе с монахом Ни́лом Со́рским призывали церковь отказаться от владения монастырскими вотчинами и осуждали само стремление к богатству. По их убеждению, церковь не должна вмешиваться в государственные дела, а обязана заботиться прежде всего о спасении человеческих душ.Их противников называли иосифля́нами. Они считали, что монастырские земли нужны не для обогащения монахов. Эти доходы позволяли духовенству не думать о хлебе насущном и полностью посвящать себя молитве, наставлению паствы, книжному делу и помощи страждущим. Государя иосифляне почитали наместником Бога на земле и призывали безусловно повиноваться его воле.В 1518 году в Москву по приглашению Василия III приехал афонский монах Максим Грек. Государь пригласил его для перевода и исправления богослужебных книг. Вокруг учёного монаха собрался круг единомышленников, обсуждавших церковные и государственные вопросы. Максим Грек сблизился с нестяжателями и в своих сочинениях резко осуждал упадок нравов среди русского монашества, а также критиковал использование крестьянского труда на монастырских землях.

Возрождение каменного строительства началось в конце XIII века в Новгороде. Новгородские храмы оставались небольшими, со строгими и простыми фасадами. Строительство церквей всё чаще заказывали не князья, а богатые горожане — бояре и купцы. В Пскове похожие по стилю храмы появились в начале XV века, самый ранний из них — церковь Василия на Горке, построенная в 1413 году.В Москве Иван Калита вместе с митрополитом Петром возвёл в 1326 году первый Успенский собор, в 1333 году к нему добавился Архангельский собор. При Дмитрии Донском построили несколько церквей в Коломне, а в конце XIV века Василий I возвёл Благовещенскую церковь в Кремле.Подлинный расцвет зодчества пришёлся на вторую половину XV века, когда в едином государстве Ивана III сложился новый общерусский архитектурный стиль, объединивший традиции владимирского зодчества и достижения европейских мастеров. Иван III задумал грандиозную перестройку всего Московского Кремля. Начали с главного храма страны — нового Успенского собора, который государь хотел сделать похожим на владимирский, но заметно больше по размеру. Возглавил строительство итальянский архитектор. Североитальянская архитектурная школа, как и древнерусское зодчество, восходила к традициям византийской архитектуры. Поэтому постройки итальянских мастеров не казались русским людям чужими — ведь даже владимирский Успенский собор XII века появился не без византийского влияния.

Строительство нового Успенского собора шло с 1475 по 1479 год. Стены собора были выложены из белого камня. Храм стал своеобразным символом превращения Москвы в наследницу погибшей Византии и нового центра православного мира.В 1485–1495 годах с помощью итальянских мастеров возвели новые стены и башни Кремля — уже из красного кирпича, который сохранился до наших дней. В 1505 году венецианский зодчий заложил новый Архангельский собор, ставший усыпальницей московских государей. Псковские мастера в 1484–1489 годах построили Благовещенский собор — церковь великих князей. Итальянец Бон Фрязин в 1505 году возвёл знаменитую колокольню Ивана Великого, а в 1487–1491 годах выросла Грановитая палата — парадный тронный зало, где происходили самые торжественные события в истории государства.В начале XVI века на Руси сложился новый, шатровый стиль каменного зодчества. Первым каменным памятником этого стиля стал храм Вознесения в подмосковном селе Коло́менском. Он был построен в 1532 году в честь рождения долгожданного наследника Василия III — будущего государя Ивана IV.

Иконопись XIII–XV веков развивалась в рамках отдельных территориальных школ. В Новгороде в конце XIII века прославилась артель «богомазов» Алексея Петрова. Самым значительным его произведением стала икона Николая Чудотворца Липенского.В середине XIV века в Москве, при митрополите Феогно́сте, сложился целый круг византийских и русских иконописцев. До наших дней из их работ дошли иконы «Спас Оплечный» и «Спас Ярое Око» из Успенского собора.Подлинный расцвет древнерусской иконописи пришёлся на конец XIV и весь XV век. Византийский мастер Феофа́н Грек появился в Новгороде в 1378 году и расписал фресками церковь Спаса Преображения на Ильине улице — настолько удачно, что его сразу пригласили работать в Москву. Здесь он вместе с другими художниками расписывал церковь Рождества Богородицы и Благовещенский собор в Кремле. Сохранилось немногое из творчества мастера, но есть предположение, что именно его кисти принадлежит знаменитая икона Донской Божией Матери.Самым известным и почитаемым иконописцем московской школы стал Андрей Рублёв, родившийся в 1360 году. Первое летописное упоминание о нём относится к 1405 году, когда он создавал фрески и иконы для Благовещенского собора в Кремле. Позже Рублёв восстанавливал фрески Успенского собора во Владимире, а в конце жизни работал над иконами и фресками для Троицкого собора Троице-Сергиева монастыря. Самая знаменитая его икона — «Троица» — была написана именно для этого собора.

Быт основной массы русских людей — крестьян — менялся гораздо медленнее, чем государственные порядки. Само слово «крестьяне» в Древней Руси обозначало вообще всех христиан, и лишь позже, в Московской Руси, стало означать именно сельских жителей.Жильё крестьян оставалось простым. В южных землях дома углубляли в грунт, в северо-восточных областях ставили избы с полом из тёсаных досок, чуть приподнятым над землёй. Встречались и избы-полуземлянки, в которых зимой было заметно теплее. На болотистой новгородской почве дома строили с нижним нежилым этажом-подстилом. Каждое жилище обязательно отапливалось печью, топившейся по-чёрному — дым выходил через маленькие оконца и дверь. В печи готовили еду и пекли хлеб. Крыши крыли соломой, часто вперемешку с землёй: такая кровля хорошо держала тепло зимой, спасала от жары летом и почти не протекала.Городские дома отличались от деревенских. Землянки и полуземлянки в городе встречались редко, а печи нередко имели настоящие трубы. Городскую усадьбу, помимо самого дома, окружали хозяйственные постройки, баня, иногда колодец — всё за забором или частоколом. Богатые люди жили совсем иначе: княжеские и боярские усадьбы состояли из нескольких построек, соединённых переходами и террасами, с собственной деревянной башней-теремом и обширными погребами. Большинство таких усадеб даже в XV веке строили из круглого бревна; лишь немногие бояре могли позволить себе каменные дома, но зимой в них было неуютно и холодно.Внутри изб мебель оставалась скромной — деревянные столы, скамьи и лавки вдоль стен. У князей и бояр встречались резные табуретки с подушками и маленькие скамеечки под ноги. По вечерам бедные семьи освещали жилище деревянными лучинами, вставленными в печную щель. Более зажиточные хозяева использовали для этого металлические светцы, а самые богатые — сальные свечи в подсвечниках.

Главной пищей оставались блюда из ржи, пшеницы и ячменя: ржаной хлеб ели простые люди, пшеничный — более состоятельные. Зерно дробили в деревянных ступах, растирали на ручных жерновах и просеивали через решето, а тесто замешивали на тёплой воде и выпекали на закваске. Из овощей чаще всего употребляли капусту, морковь, репу, редьку, свёклу, лук и чеснок, а мясо на столе бедняка появлялось редко — куда доступнее была рыба. Соль ценилась высоко и приносила хороший доход тем, кто ею торговал, включая самих князей.Праздники отмечали шумно и сообща. На Пасху, Петров день или храмовый праздник устраивали братчину — общий пир, к которому заранее варили мёд и пиво. Летом пировали под открытым небом возле церкви, зимой собирались в доме священника или в общественном помещении. На столы выставляли большие деревянные ковши с напитками. Праздник сопровождался песнями, плясками и музыкой под гусли и свирели — такие «игрища» духовенство нередко осуждало как греховное наследие язычества, но искоренить их не удавалось. В вере простых людей действительно ещё долго соседствовали христианские догматы и остатки старых языческих обрядов.Особо стоит отметить положение женщин в семье и обществе того времени: они владели собственным имуществом, могли отстаивать свои интересы на суде и участвовали в общих празднествах наравне с мужчинами. Княгини нередко принимали иностранных послов и помогали улаживать споры между князьями. Вдове богатого человека не обязательно было после смерти мужа уходить в монастырь — такое правило закрепится лишь в более поздние века.